История исторического знания

Центральное место в гендерной истории занимает проблема соотношения приватного и публичного. Антропологи и социологи фиксируют частичное или полное совмещение оппозиции мужского-женского и дихотомии публичного-приватного в разных культурах и обществах. Гендерные историки опираются на антропологические исследования, связывающие неравенство полов непосредственно с функциональным разделением человеческой деятельности на частную и публичную сферы и с вытеснением женщин из последней. Рассматриваются различные исторические модели соотношения приватного и публичного, отражающие распределение власти, престижа и собственности. Власть трактуется в широком смысле – как способность воздействовать на людей для достижения своих целей – и рассматривается с точки зрения возможности оказывать влияние на принятие решений и действия других людей или групп.

Понятие «women's power» (власть женщин) используется в работах, анализирующих роль женщин в экономике, их воздействие на принятие политических решений, а также особенности так называемых женских сетей влияния, под которыми понимаются межиндивидные связи между женщинами. Эта же концепция применяется при изучении способов активного влияния женщин на изменение и передачу новых культурных стереотипов.

Очень редко обладая формальным авторитетом, женщины действительно располагали эффективными каналами неформального влияния. Они устанавливали новые семейные связи; обмениваясь информацией и распространяя слухи, формировали общественное мнение; оказывая покровительство, помогали или  препятствовали мужчинам делать политическую карьеру; принимая участие в волнениях и восстаниях, проверяли на прочность официальные структуры власти и т. д.

258

Инструменты и формы этого влияния рассматриваются в рамках различных моделей соотношения приватного и публичного, отражающих распределение власти, престижа и собственности через систему политических, культурных, экономических институтов, которая в каждом обществе определяла конкретно-историческое смысловое наполнение понятий мужского и женского.

Во многих работах исследуются нормативные предписания, гендерная идеология и расхожие представления о женщинах, которые обычно фиксируют сугубо мужской взгляд на этот предмет и, несмотря на наличие внутренних противоречий, рисуют в целом негативные стереотипы мужского восприятия и навязываемые социумом модели женского поведения, жёстко ограничивающие свободу выражения. Мыслители всех эпох старались определить, что отличает женщин от мужчин, и создать идеалы женского поведения и репрезентации. Их идеи были зафиксированы в религиозной литературе, научных и философских трактатах, поэтических и других произведениях, которые сохранялись и передавались последующим поколениям, что не только делает их доступными для исторического анализа, но означает, что эти идеи оказывали свое влияние на сознание людей во все последующие эпохи и периоды истории.

Идеи тех авторов, которые считались высшими и непререкаемыми авторитетами, не только отпечатывались в умах большинства мужчин и женщин, не способных сформулировать и увековечить свои собственные мысли, но и служили основой для юридических норм, регламентировавших поведение. Эти авторские мнения уже не считались таковыми, а рассматривались в качестве религиозной истины или научного факта, в особенности, когда извлекаемые из них правила поведения вводили действия женщин в те границы, которые соответствовали расхожим понятиям мужчин. Многие из этих представлений были унаследованы от античных и средневековых писателей и религиозных мыслителей. И хотя по другим вопросам суждения этих авторов существенно разнились, в том, что касалось женщин, царило редкостное единодушие: они рассматривали женщин как определённо низших по сравнению с мужчинами существ и обеспечили последующие поколения бесчисленными примерами отрицательных свойств женского характера. Вся гендерная идеология строилась на взаимосоотнесённых концепциях, одним своим полюсом обращенных к женщинам, а другим – к мужчинам, но видимая её сторона имела «женский» образ, поскольку её творцы предпочитали рассуждать о противоположном поле.

259

В основе всех их идей относительно женщин и опиравшихся на эти идеи законов лежали понятия, в которых мужчины осознавали собственные гендерные характеристики.

Одно из наиболее активно разрабатываемых направлений гендерной истории сосредоточено на изучении «мира воображаемого» – массовых, обыденных, стереотипных представлений о тендерных ролях и различиях. Это направление тесно связано с крутым поворотом в современном гуманитарном знании и новым сближением истории и литературы. Некоторые исследователи, признавая условность всех литературных жанров, считают одинаково непродуктивным как отрицать всякую связь между художественными образами и действительностью, так и видеть в литературных произведениях прямое отражение реальных отношений или массовых представлений. Механизм взаимодействия литературы и жизни понимается так: условные литературные персонажи не были прямым отражением общественных взглядов, но могли играть активную роль в их формировании, оказывать влияние на поведение современников и даже представителей последующих поколений. С одной стороны, в литературных произведениях отражаются меняющиеся представления о мужском и женском, а с другой – сама литература активно содействует изменению тендерных представлений.

Концепции других гендерных исследований гораздо ярче обнаруживают свои постмодернистские истоки: представление о непрозрачности любого текста (как и самого языка) и его нереференциальности относительно объективной действительности, подчеркивание роли знаковых систем в конструировании реальности – вплоть до сведения всей гендерной истории к истории гендерных представлений. В этой связи особый интерес представляют попытки соединить литературоведческий анализ с подходами и достижениями социальной истории. Инициатива в этом направлении принадлежит тем исследователям, которые стремятся уйти от дуализма представлений и реальности, литературы и социального фона, индивида и общества, культуры элиты и народной культуры, творчества и восприятия (или производства и потребления) культурных текстов, и убедительно демонстрируют глубокое знание социально-исторического контекста, в котором были созданы литературные произведения. В их работах социальные отношения и представления, структурирующие этот контекст, рассматриваются отнюдь не в качестве необязательного общего фона, без которого можно было бы обойтись при прочтении литературного текста, если понимать последний как «вещь в себе». Напротив, именно им отводится определяющая роль в отношении всех видов коллективной деятельности (в том числе и языковой) и – опосредованно – в формировании гендерного сознания.

260

При этом наиболее многообещающими, с точки зрения истории гендерных представлений и гендерной идентичности, являются исследования, максимально использующие не только выдающиеся памятники литературы, но и произведения второго и третьего рядов.

Важным средством поддержания гендерной асимметрии, помимо прямого насилия, являлся контроль над женской сексуальностью в самом широком смысле, во всех её действительных и мнимых проявлениях. Общество контролировало сексуальное поведение своих членов с помощью богатого набора инструментов: от светских и церковных судов до народных обрядов, каравших нарушителей моральных норм публичным унижением. И если суды действовали на основе законов или канонов, то добровольные блюстители общественной нравственности исходили из собственных групповых представлений и местных обычаев. Стандарты того, что считалось приемлемым сексуальным поведением, варьировались по странам и социальным группам, но каковы бы они ни были, преступившая их женщина рисковала, прежде всего, своей репутацией. Конечно, позитивные и негативные образцы женского поведения устанавливались мужчинами, но они внедрялись и в сознание женщин и усваивались ими наравне с другими культурными ценностями в процессе социализации. Наряду с моральными стимулами конформизма важную роль, бесспорно, играло и то обстоятельство, что материальное и социальное благополучие женщины во многом зависело от её соответствия эталону добропорядочной жены и матери и от противодействия тем, кто уклонялся от этого стандарта.

Старая народная мудрость, которая присутствовала (с незначительными нюансами) в фольклоре всех европейских этносов и утверждала, что «внешний мир» принадлежит мужчине, а место женщины дома, задавала индивиду целостную культурную модель, всеобъемлющий образ, который, как и все ему подобные, помогал упорядочивать жизнь, придавая смысл хаотичной и запутанной действительности, воспринимать и толковать переживаемые события, выстраивать линию поведения. Женщины, как правило, хорошо знали свое место в «мужском мире», поскольку эта фраза лишь резюмировала некую совокупность предписываемых им моделей поведения, которые неизбежно подразумевали соответствующие обязательства, ограничения и запреты.

Гендерная история мужчин, призванная дополнить женскую, во многом проходит тот же путь, но гораздо быстрее. Именно с позиции «истории мужчин» можно убедительно показать, как гендерные представления пронизывают все аспекты социальной жизни, вне зависимости от присутствия или отсутствия в ней женщин. Сегодняшняя проблема состоит в разработке концепций и методов, которые позволили бы совместить гендерный и социальный подходы в конкретно-историческом анализе.

261

Сохраняя в целом периодизацию, фиксирующую структурные трансформации в обществе, гендерная история делает акцент на различных последствиях этих перемен для мужчин и для женщин. Оказывается, что в более отдалённое время асимметрия гендерной системы была гораздо слабее; в эпохи, которые традиционно считаются периодами упадка, статус женщин относительно мужчин отнюдь не снижался, а в так называемые эры прогресса плоды последнего распределялись между ними далеко не равномерно. Однако при такой постановке проблемы, несмотря на несовпадение фаз исторического опыта мужчин и женщин, задача периодизации исторического развития отходит на второй план, и речь идёт главным образом о его оценке и реинтерпретации.

Траектория движения историографии второй половины XX в. фиксирует следующие вехи: от якобы бесполой, универсальной по форме, но по существу игнорирующей женщин истории – к её зеркальному отражению в образе «однополой», «женской» истории, от последней – к действительно общей гендерной истории, и далее – к обновленной и обогащенной социальной истории, которая стремится расширить своё предметное поле, включив в него все сферы межличностных отношений. По существу, речь идёт о новой исторической дисциплине с исключительно амбициозной задачей – переписать всю историю как историю гендерных отношений, покончив разом и с вековым «мужским шовинизмом» всеобщей истории, и с затянувшимся сектантством истории «женской».

Развитие гендерной истории дало мощный импульс полемике о возможных путях интеграции новой дисциплины в историю всеобщую. Гендерно-исторический анализ вносит неоценимый вклад в то преобразование целостной картины прошлого, которое составляет сегодня сверхзадачу обновленной социокультурной истории.

Историческая биография и «новая биографическая история»

Историческая биография, известная со времен Плутарха, веками являлась неотъемлемой составляющей европейской историографии, хотя её положение со временем менялось.

262

После длительного «прозябания» в своей средневековой инкарнации – житиях святых – биография возродилась в эпоху Ренессанса и достигла большого разнообразия форм в новое время, став самым популярным жанром исторических сочинений. В XIX – первой половине XX в. она получила широкое распространение в традиционной политической истории, значительная часть которой состояла из жизнеописаний государственных деятелей. Впрочем, постепенно в них все больше внимания стало уделяться частной и внутренней жизни героев, а не только их общественной деятельности.

Несмотря на критику, которая нередко звучала в адрес историко-биографического жанра с разных сторон (особенно в только что завершившемся XX в.), он неизменно пользовался успехом как среди историков-профессионалов, которым предоставлял максимальную возможность для самовыражения (хотя бы в выборе героя), так и у широкой читающей публики, движимой не только обывательским любопытством, но и неистребимым стремлением к самопознанию. Биографии известных людей прошлых эпох – идеализирующие или «раздевающие», в форме морального наставления или каталога подвигов, адвокатской речи или обвинительного приговора, наградного листа или заключения психиатра, – помимо прочего, всегда служат своеобразным зеркалом (вопрос о степени его «кривизны» без устали дебатируется), глядя в которое читатель может многое узнать и о себе.

Конечно, профессиональный историк, придерживаясь корпоративных норм, рассматривает и пытается понять своего героя в контексте той эпохи, в которой тот жил. Но не случайно главной среди обсуждаемых методологических проблем биографии как жанра исторического исследования была и остаётся проблема взаимодействия этих двух субъектов: с одной стороны, «герой биографии, вписанный в свое время и неразрывно связанный с ним, с другой – автор, биограф, испытывающий столь же глубокую и разностороннюю зависимость от своей эпохи, своего времени. Это диалектическое противоречие и определяет особенности жанра биографии. В биографии, как ни в каком ином жанре, автор выражает самого себя через того героя, которому посвящено его исследование, а через себя – и особенности, и требования, и сущность своего времени» [35].

Специалисты исходят из того, что историческая биография является не просто биографией исторического персонажа, но представляет собой жанр исторического исследования: это сама история, показанная через историческую личность. Но исторической биографией в полном смысле слова можно считать лишь такое жизнеописание, где в центре внимания находится развитие неповторимой человеческой личности, раскрытие её внутреннего мира.

263

В связи с этим ставится под вопрос жанровая определённость так называемых социальных биографий, авторов которых историческая личность интересует не сама по себе, а в зависимости от её роли в исторических событиях.

Ясно, что под биографией в полном смысле слова понимается исследование и описание жизни выдающейся личности (включая её психологическое измерение), что вполне соответствует сложившемуся историко-биографическому канону. Классическим определением объекта исторической биографии можно считать следующее: «В истории человечества встречаются такие личности, которые, некогда появившись, проходят затем через века, через тысячелетия, через всю доступную нашему умственному взору смену эпох и поколений. Такие люди поистине «вечные спутники» человечества... Речь может идти о политических и государственных деятелях, о представителях науки, культуры, искусства. В этом смысле нет никаких ограничений, никаких условий. Вернее, условие лишь одно: ощутимый вклад, внесённый в развитие человеческого общества, его материального и духовного бытия» [36].