Женские образы в романе Достоевского "Записки из мертвого дома"

Женские образы.Разделение  на  две группы  происходит  не  по  принципу  географической

удаленности-приближенности  к  острогу  и  не  основывается  на  признаке

отнесенности  к  прошлому  или  настоящему.  Например,  в  четвертой  главе 

говорится  о  Настасье  Ивановне,  которая «назначением  своей  жизни  избрала 

помощь  ссыльным».  Она  жила  очень  близко:  в  городе,  где  находился  острог.

Также есть совпадение с жизнью острога и во временном  отношении. Но героиня 

явно отделена от каторжников: «Разумеется, никто из нас, в бытность в остроге,

не  мог  познакомиться  с  ней  лично» [4. С. 67].  Ее  необыкновенная  доброта к

ссыльным непонятна повествователю, вызывает в нем недоумение; показательно,

что он предполагает «семейную» либо «любовную» причину  ее поведения: «Было 

ли  в  семействе  у  ней какое-нибудь  подобное  же  несчастье,  или кто-нибудь  из

особенно дорогих  и близких ее сердцу пострадал» [4. С. 67]. Во второй главе «Записок» есть комическая сцена заигрываний одного арестанта, столяра, с калашницами. В той же главе есть описание двух «суфлер», оно крайне

лаконично: передается только общее впечатление: первая –  «была наигрязнейшая

девица  в  мире»,  вторая «уже  была  вне  всякого  описания» [4. С. 30].  Разговор  о

них  постоянно  сопровождается  рассуждениями  о  деньгах («надо  было  тратить 

бездну денег» [4. С. 30]), посулами денег («А вы их бросьте, а нас любите; у нас

деньги  есть» [4. С. 30])  и  даже  конкретными  суммами («связался  с  какой-то

нищей и выдал  ей в полгода всего десять копеек» [4. С. 115]). 

Интересно, что калашниц автор называет бабами и девицами: «совершенно

рябая  бабенка» [4. С. 29],  «бойкая и разбитная бабенка» [4. С. 77],  «одну

противнейшую девку» [4. С. 184], «весьма пригожая девица по прозвищу Ванька-

Танька» [4. С. 222], подчеркивая именно половую принадлежность.  

«Введение»  в  «Записках»  стоит  особняком,  здесь  и  предмет  изображения

другой,  и  рассказчик  другой,  и  сама  ситуация  иная,  но  повторяется  тот  же

сюжетный  мотив:  женщина  губит  мужчину,  ломает  его  судьбу,  приводит  к

сумасшествию.  Горянчиков  изображается  автором не  просто  чудаком,  он –

сумасшедший: записки  о мертвом доме прерывались записями, которые «писаны

в  сумасшествии» [4. С. 8].  Его преступление  не  вызывает  негодования у

окружающих: «На  такие  же  преступления  всегда  смотрят  как  на  несчастия  и

сожалеют  о  них» [4. С. 8].  Общество  готово  принять его как полноправного

человека,  простить  и  забыть  его  преступление,  но  он  как  будто  сам  наказывает

себя,  упрямо  избегает  людей,  остается  наедине  со  своими  мыслями.  То,  что

душевные  муки  связаны  с  убиенной  женой,  подтверждает  его  поведение: «он

очень полюбил и  очень ласкал ее внучку Катю, особенно с тех пор, как узнал, что

ее  зовут  Катей,  и  что  в  Катеринин  день  каждый  раз  ходил  по  ком-то  служить

панихиду» [4. С. 8].  Мы  опять встречаем тот же  подход:  вместо  четко

определенной  оппозиции  «мучитель  и  жертва»  появляется  пара,  в  которой  оба

становятся и мучителями, и жертвами.

 «Записках» еще не рассматривается подробно психология раскаяния, и душевные

муки  Горянчикова  остаются  за  кадром,  сама  тема  покаяния,  идея  добровольно

принятого  на  себя  наказания  уже  отчетливо  звучит.  Проблема  покаяния

преступника  и  желания  искупить  свою  вину  муками  в  более  поздних

произведениях Достоевского будет развиваться и станет одной из основных.

На протяжении всех «Записок» писатель рисует «психологический портрет»

каторжников,  иногда  он  упоминает «бабьи»  черты.  Вспомним,  что  бабами  он

называет только женщин, которых мы условно обозначили «каторжными». Какие 

же  это качества?  Во-первых,  любовь  к сплетням,  даже  не  просто  сплетням,  а

интригам, желание  возвыситься, выставиться: «сплетни, интриги, бабьи наговоры,

зависть,  свара,  злость  были  всегда  на  первом  плане в этой  кромешной жизни.

Никакая  баба  не  в  состоянии  была  быть  такой  бабой,  как  некоторые  из  этих

душегубцев» [4. С. 13]. 

«Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут

люди, и быть  человеком  между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни

было несчастьях, <…> вот в чём жизнь, в чём задача  её. Я  сознал  это  (курсив

Достоевского. – './.)» (281 : 162)1.

«Тут был свой особый мир, ни на что более не похожий, тут были свои законы,

свои костюмы, свои нравы и обычаи, и заживо Мёртвый  дом, жизнь – как нигде,

и люди особенные» (4 : 9).