Целостный анализ повести А.П. Чехова "В овраге"

     Боясь потерять наследство, Аксинья  обварила кипятком младенца Никифора. Уподобление Аксиньи змее - лишь  одно (хотя и главное) звено в  цепи сопоставлений, свидетельствующих  о её способности к оборотничеству. Как свойство нечистой силы, внешнему облику которой, согласно народному мировосприятию, присущи расплывчатость, неопределённость и многоликость, автор расценивает её способность к перевоплощению. Аксинья также сравнивается с мужиком ("...заглядывала лошадям в зубы , как мужик"), с красивым гордым животным, с вихрем. И некоторые другие особенности поведения Аксиньи даются в рассказе согласно народным представлениям о демонических существах. И пусть по какой-то странной для человека логике жизни нравственно невменяемая Аксинья, красивая животной красотой, становится полновластной хозяйкой "дела" Цыбукиных. Но позавидует ли ей читатель?

     На первый взгляд чеховская  повесть - о победе зла над добром. Умирает младенец Никифор, не  оказывает заметного влияния  на происходящие события плотник  Елизаров, беззащитная Липа, робка  и запугана ее мать Прасковья. Однако авторский взгляд на  происходящее гораздо сложнее.

     Завершающий повествование образ  заходящего солнца и соотнесённый  с ним мотив наступившей темноты, казалось бы, соответствуют название  повести и усиливают безысходность. Но финал произведения не столь  однозначен: Липа уходит из Уклеева, т.е. покидает пространство оврага. Кроме того, неоднократно встречающиеся в повести образы зашедшего (заходящего) солнца и темноты (ночи) оказываются соотнесёнными с мотивами красоты, таинственности мироздания, высшей правды и космической упорядоченности бытия. Чехов и в этом случае опирается на народное миропонимание, в котором небо отождествляется с силами праведными и божественными, а преисподняя, подземный мир, болота, ямы и овраги - с силами нечистыми и тёмными.

     С "верхним" миром устойчиво  соотносится Липа, её мать и  плотник Елизаров, гораздо реже  - другие герои, как например, Анисим  в лучшее мгновенье своей жизни (когда он вспоминает о детстве, выезжая "из оврага наверх"), его брат - глухой Степан, видимо интуитивно ощущающий греховность "овражной" жизни и таинственно связанный с миром небесным. В финале повести с миром высшей справедливости и праведности соотнесён и переоценивающий итоги своей жизни старик Цыбукин, который "...сидит с утра до вечера на лавочке около церковных ворот"[2/477]. Но образ церкви ("неба на земле") в повести далеко не всегда принадлежит "верхнему" миру и даже отделяется от него: во время венчания Липе кажется, что певчие своими громкими голосами стучат ей по голове, в церкви раздаётся тревожный детский плач и сердитый окрик священника. Сниженно-иронически даны образы других священнослужителей. Среди них и "окоченевший от наслаждения" дьячок, съевший всю икру на поминках, и духовенство на свадьбе липы, и успокаивающий её батюшка: "Липа прислуживала за столом, и батюшка, подняв вилку, на которой был солёный рыжик, сказал ей: "Не горюйте о младенце. Таковых есть царствие небесное"[2/175].

     Связь Липы с "верхним" миром, с небесными силами усиливается  её сравнением с жаворонком, воспринимаемым  в народных поверьях как "божья" птица, своим пением славящая  Христа и Богородицу. Преодолевая  мрак и беспросветность, песни  Липы звучат как гимн мирозданию, его светлым, жизнетворящим началам. Липа не столько сознаёт, сколько чувствует, как чувствует и её мать, что в море есть высшая правда и что небо не безучастно и не равнодушно к человеку. Автор вплетает в повесть мистический мотив: "И чувство безутешной скорби готово было овладеть ими. Но казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звёзды, видит всё, что происходит в Уклееве, сторожит. И как не велико зло, всё же ночь тиха и прекрасна, и всё же в Божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и всё на земле только ждёт, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью[2/165].В этом замечательном лирическом фрагменте слово "казалось" почти лишается своей вносящей сомнение силы и гаснет в музыкальном строе речи, создаваемом инверсией, интонацией, лексическими и звуковыми повторами.

     В то же время мажорные аккорды  не являются, разумеется, доминирующими  и не заглушают тему "оврага", не дают забыть о смерти  ребёнка. Тонкое противопоставление, где оно не отменяет другое, - принцип чеховского повествования, создающего объёмную картину  русской жизни.

     Одно из центральных мест повести  занимает эпизод, когда Липа, возвращаясь  с мёртвым младенцем на руках, встречает "святых" из Фирсанова.

     Непроизвольно произнесённое Липой  слово "святые" лишено специфически  религиозного смысла и обращено  к сострадательным, тихим, но вполне  обыкновенным людям. Однако это  не снижает, а, напротив, по замыслу  автора, усиливает то, о чём идёт  речь или, наоборот, умалчивается  во время разговора Липы со  стариком. Значительность их немногословного  диалога оттеняется контрастной  картинкой прекрасного, на разные  лады звучащего, но равнодушного  к человеку природного мира. Звукам  природы противопоставлены звуки  человеческой речи и костёр, свет  угольков которого символизирует  теплоту участия, проявленного стариком  к Липе. Утешая, он стыдливо признаёт  слабость любого слова, произнесённого  в данной ситуации, но и сказанные  им обыкновенные слова, и взгляд, выражающий сострадание и нежность, производят волшебное действие. Мир тот же, что окружал Липу  несколько минут назад, но одновременно - другой, благодаря близкому присутствию  человека, теплоте его участия  и сострадания.

     Не менее важен и последующий  эпизод. Ошибочно думать, что вопрос  Липы: "Зачем маленькому перед  смертью мучаться?"[2/474], невольно поднимающий сложнейшую религиозно-философскую проблему, остаётся без ответа. Слова старика: "А кто ж его знает!",- не уклонение от вопроса, но именно ответ, и ответ глубокий, не случайно сопровождаемый авторским замечанием о последующем получасовом молчании: оно усиливает значение сказанного стариком. Здесь отчётливо просматривается художественная логика: всё произнесённое (и не произнесённое) "святым" из Фирсанова необыкновенно значительно без какой-либо претензии на значительность и глубокомыслие. Его позиция - "своеобразный вариант устойчивого для Чехова представления, что "никто не знает настоящей правды", - переходит в не менее характерный для творчества писателя мотив непредсказуемого движения дарованной человеку жизни"[4/65]. В этом смысле слова старика оказываются сердцевиной, "неитоговым" итогом повествования: "Жизнь долгая - будет ещё и хорошего, и дурного, всего будет. Велика матушка-Россия..."[2/474]. И хотя однозначный прогноз в этих словах отсутствует, ясно, что видимое торжество Аксиньи не окончательная точка в движении сюжета. М. Горький был прав, когда, в отличие от многих критиков-современников писал, не о беспросветности повести Чехова, а о звучащей в ней "ноте бодрости и любви к жизни".

     3. Заключение

     Анализируя повесть Антона Павловича Чехова "В овраге", могу с чистой совестью сказать, что она произвела на меня глубочайшее впечатление. Немало поразил и тот факт, что в этом произведении отразились реальные факты, лица, события. Многое в характерах и жизненном укладе фабричного села Уклеева подсказано мелиховскими впечатлениями, было знакомо Чехову по его общественно-медецинской деятельности в период холерной эпидемии 1892-1893 гг., работе в составе уездного санитарного совета по осмотру фабрик, участию в народной переписи 1897 года.

     Хочется согласиться с словами  М. Горького, который первым отозвался  на выход в печать повести "В  овраге": "Страшная сила его  таланта именно в том, что он  никогда ничего не выдумывает  от себя, не изображает того, "чего  нет на свете", но что, быть  может, и хорошо, быть может и  желательно... Его упрекали в отсутствии  миросозерцания. Нелепый упрёк!... У  Чехова есть нечто большее, чем  миросозерцание, - он овладел своим  представлением жизни и таким  образом стал выше её. Он освещает  её скуку, её нелепости, её стремления, весь её хаос с высшей точки  зрения"[4/64].

     Жизнь по-своему мудра, она каким-то  образом расставляет людей по  местам, для них предназначенным, и Чехов вполне полагается  на её мудрость, понимая, насколько  относительны человеческие о  ней представления.

Список используемой литературы:

1. А.В. Кубасов. Проза А.П. Чехова: Искусство стилизации: Монография/ А.В. Кубасов; Урал. гос. пед. ун-т. - Екатеринбург, 1998.

2. А.П. Чехов. Повести. Изд. М.: Художественная  литература, 1968.

3. Научно-методический журнал. Русская  словесность. 1/2010.

4. А.П. Чехов: энциклопедия/ сост., ред. В.Б. Катаев. М.: Просвещенье, 2011.

5. В.В. Ермилов. А.П. Чехов/ В.В. Ермилов. - Изд. доп.. - Москва: Сов. писатель, 1954.

6. И.А. Гурвич. Проза Чехова. (Человек  и действительность), М.: Художественная  литература, 1970.

7. А.В. Кубасов. Проза А.П. Чехова: Искусство стилизации: Монография/ А.В. Кубасов; Урал. гос. пед. ун-т. - Екатеринбург, 1998.