Биография Н.И Костомарова

Автор работы: Пользователь скрыл имя, 03 Ноября 2013 в 09:01, биография

Краткое описание

Среди титанов российской исторической мысли XIX в., рядом с Н. М.
Карамзиным, С. М. Соловьевым, В. О. Ключевским, занимает видное место
Николай Иванович Костомаров (псевдонимы — Иеремия Галка, Иван Богучаров)
. Творчество русско-украинского ученого историка и археографа,
фольклориста и этнографа, поэта и просветителя оказало большое влияние
на духовное развитие современников и долго еще будет жить в памяти
благодарных потомков.

Вложенные файлы: 1 файл

Историография Костомаров.docx

— 144.76 Кб (Скачать файл)

Московское государство, основавшись, как из зерна, из Москвы, образовывалось присоединением ближних земель одна за другою и расширялось. Это - характеристическое явление, лежавшее в его натуре. Как  оно начало первоначально слагаться, так и продолжало. Ради собственного существования ему приходилось  расширяться и забирать земли  за землями. Только впоследствии судьба должна была указать, где предел этому  расширению. В XVI столетии было много  такого, что могло искушать московскую политику забирания. Но от мудрости правительства  зависело понять, за что следовало  приняться прежде, а с чем надобно  было обождать. Ливония рано или  поздно попалась во власть Московского  государства; если бы последнее ее вовсе  не трогало, и тогда немцы вызвали  бы Москву на предприятия, которые могли  бы окончиться завоеванием Ливонии. Уже тогда возрастающая сила Московского  государства возбуждала зависть  как в Ливонии, так и в Швеции и побуждала к выходкам, показывавшим нерасположение и злобу. Но Москве следовало  пока устраняться; черед для Ливонии  еще не пришел, как и показали последствия. Мудрые советники царя Ивана находили, что прежде всего  нужно уничтожить хищнические орды или царства, возникшие на развалинах громадной монголо-татарской державы, так как это было необходимо для существования Руси, для ее мирного развития. Своенравный царь, желая перечить своим опекунам, обратился в иную сторону - на Ливонию, поддерживаемый или, скорее, побуждаемый, как говорят современники, иными советниками (кем именно - подлинно не знаем). Но для того, чтоб туда обратиться, не нужно было никакой изобретательности, никаких передовых стремлений, мудрых соображений, высоких политических и образовательных целей. Колея была уже проложена; не следовало только в видах здравой политики пускаться по ней во всю Ивановскую. Сильвестр и другие советники его кружка противились войне с Ливониею, и неудивительно. Она была преждевременна, а потому несправедлива, и притом велась чересчур варварским способом. Быть может, и даже вероятно, они отнеслись бы сами иначе к этому предприятию в иное время, при иных условиях и обстоятельствах, но в данную минуту они не могли одобрять предприятия. Великое дело овладения Крымом, подчинения татарских племен русской державе, расширения государственной территории на юг требовало сосредоточенности всех сил народа и государства; нельзя было развлекаться в разные стороны; татарский вопрос был важнее всего для Руси; жертвовать им для каких бы то ни было иных целей было невыгодно для нее. Последствия оправдали верность взглядов мудрых советников царя Ивана. Ливония не была покорена, а Москва была разорена, держава истощена, народ подвергся великим бедствиям. Замечательны слова современника, псковского летописца, сказанные по этому поводу: "И сбысться писание глаголющее: еже аще кто чюжаго похочет, по мале и своего останет; царь Иван не на велико время чужую землю взем, а по мале и своей не удержа, а люди вдвое погуби".

Если бы у царя были какие-нибудь широкие политические и образовательные  цели, он сколько-нибудь выказал бы их в своих письмах к Курбскому, когда он, оправдывая себя, касался  вопроса о Ливонской войне. Но мы встречаем у него только такую  выходку, которая прилична не мудрому  политику, каким его хотят представить, а скорее пришедшему в патриотический задор простолюдину, у которого, однако, горизонт мировоззрения чрезвычайно  туманен за пределами его деревни. "Если бы, - пишет царь Иван Курбскому, - не ваше злобесное претыкание было, то бы, за Божиею помощию, едва не вся  Германия была за православием". Уже  этой одной выходки достаточно, чтоб видеть, как широко размахивались  мечтания царя Ивана о своем могуществе и как узко было у него понимание  настоящих потребностей своей страны. Не встречая признаков, которые бы показывали в Иване такие высокие побуждения сблизить Россию с Европою, какие  навязывают Ивану, перенося их на него с Петра (по обратному смыслу пословицы, - не с больной головы на здоровую, а с здоровой на больную), мы и  в других его поступках не видим  ничего такого, что бы свидетельствовало  о чем-нибудь подобном. Он приближал  к себе иноземцев? А каких? Бомелия, подававшего ему советы, как мучить людей, и впоследствии достойно поплатившегося за такие услуги? Вообще не только о  царе Иване, но о всех деспотических  государях в мире следует заметить, что держание около своей особы  полезных иноземцев, вроде лекарей, аптекарей, строителей, мастеров и пр., не дает еще нимало права подозревать  в них какие-либо образовательные  стремления по отношению к управляемой  им стране. Такие люди были нужны  царям собственно для их частной  жизни. Царь Иван находился в сношениях  с Англиею. Но чем отзывались эти  сношения для народного благосостояния и образования? Заимствовал ли царь для своей страны что-нибудь из того, в чем Англия ушла вперед от России? Известно, что эти сношения не заведены царем; англичане сами начали их, а  что касается русских, то последние, сообразно своему глубокому невежеству, дозволяли предприимчивым иноземцам  поживляться на счет русской простоты бесцеремонным образом и вести  торговые дела так, что они приносили  пользы англичанам несравненно более, чем русским. Намерения обратить это появление европейцев в России к делу просвещения своей страны мы не видим и тени у Ивана. Царь относился к этому явлению эгоистически; он был рад, что мог получать предметы для нарядов, роскоши, сластолюбия, каких не было у него в подвластной земле. Вся английская торговля в Москве направлена была главным образом к тому, чтобы служить выгодам царя и двора его. Никто не мог покупать товаров, прежде чем лучшие из них возьмутся для царя; другим смертным дозволялось покупать то, что царю уже не годилось. Да если беломорская торговля и подействовала на дальнейшее движение внутренней жизни и в некоторой степени на умножение благосостояния, то в этом все-таки нельзя считать виновником Ивана, так как вообще не следует ставить в заслугу человеку дела, в котором он участвует, если хорошие последствия возникли мимо его воли, по обстоятельствам, которых он и не предвидел и не старался сознательно им содействовать.

Наш почтенный ученый говорит: "Иоанн  Грозный в умственном отношении  был одним из самых образованных людей своего времени, близко знакомый с письменностью своей земли, один из лучших писателей своего времени. Блеск, юмор, огромная начитанность, логичность изложения, отличающие все его произведения, редко встречаются даже и у  писателей по призванию, а не только у писателей случайных, каковым  может быть правитель великого народа. Следовательно, у окружавших Иоанна не было даже и умственного превосходства  над ним; мы знаем произведения одного из них - "Домострой", образец узкости  и мелочности; это произведение того, который считается гением, ангелом-хранителем Грозного, который внушал ему благородные  идеи и под влиянием которого он действовал. Книга "Домострой" довольно известна, и нет нужды вдаваться  в подробную ее характеристику".

Да, скажем мы, "Домострой" - сочинение  известное и приводит нас к  иному мнению о нем, совершенно иному. Пусть "Домострой" не изъят от узкости, господствовавшей в том  обществе, в котором жил его  составитель, все-таки по своим взглядам, по уму и, главное, по сердцу последний  безмерно был выше Ивана. Мы видим  тут человека благодушного, честного, глубоко нравственного, чистого  и доброго семьянина, превосходного  хозяина. Царь XVI века, взявши себе за образец "Домострой" и приложив его  дух к государственному строению, был бы идеалом своего времени  и вполне мог бы стать виновником благосостояния и счастия подвластного народа. Самая характеристическая черта "Домостроя" - это любовь к слабым, низшим, подчиненным и заботливость о них не лицемерная, не риторичная, не педантская, не теоретическая, а  простая, сердечная, истинно-христианская. В нескольких местах своего сочинения  автор говорит о справедливости к слугам и подчиненным, о попечении  о них; видно, что его особенно трогал и занимал этот вопрос. Например, он приказывает хозяйке каждый день самой отведывать пищу, которая готовится  для прислуги. Одна эта черта в  человеке, бывшем царским ближним  советником, возбуждает глубокое к  нему уважение. "Как свою душу любить, - поучает он, - так следует кормить  слуг и всяких бедных. Пусть хозяин и хозяйка всегда наблюдают и  спрашивают своих слуг об их нуждах, о еде и питии, об одежде, о всякой потребе, о скудости и недостатке, об обиде и болезни, помышлять  о них, пещись сколько Бог поможет, от всей души, все равно, как о  своих родных". Не ограничиваясь  этим, он приказывает заботиться и  об их нравственном, и отчасти об умственном развитии.

Такого рода правила, разумеется, внушались  царю по отношению к подвластным  ему людям. Отсюда-то истекают те грамоты  и распоряжения лучших лет Иванова  царствования, в которых видно  желание давать народу как можно  более льгот, свободы и средств  к благосостоянию. Автор "Домостроя" сознает мерзость рабства, и сам  лично уже отрешился от владения рабами; он то же заповедует и сыну. "Я всех своих рабов освободил  и наделил, я чужих выкупал  из рабства и отпускал на свободу. Все бывшие наши рабы свободны и  живут добрыми домами; а домочадцы  наши, свободные, живут у нас по своей воле. Многих оставленных сирот  и убогих мужского и женского пола и рабов в Новгороде и здесь  в Москве я воскормил и воспоил  до совершенного возраста, и выучил их, кто к чему был способен, многих грамоте, писать и петь, иных писать иконы, иных книжному рукоделию, серебряному  мастерству и иным рукоделиям, а  некоторых научил торговать разною торговлею. А мать твоя воспитала  многих девиц и вдов, оставленных  и убогих, научила их рукоделию  и всякому домашнему обиходу  и, наделив, замуж повыдавала, а мужеский пол поженила у добрых людей. И  всем тем дал Бог - свободны: многие в священническом и диаконском чине; во дьяках, в подьячих, во всяком звании, кто к чему способен по природе  и чем кому Бог благословил  быть; те рукодельничают, другие торгуют  в лавках, многие ездят для торговли (гостьбу деют) в различных странах  со всякими товарами. И Божиею милостию, всем нашим воспитанникам и послуживцам  не было никакой срамоты, ни убытка, ни продажи от людей, и людям от нас не бывало никакой тяжбы: во всем нас до сих пор соблюдал Бог, а  от кого нам от своих воспитанников  бывали досады и убытки - все это  мы на себе понесли; никто этого не слыхал, а нам Бог все пополнил. И ты, дитя мое. так же поступай: всякую обиду перетерпи - Бог тебе все  пополнит! Я не знал никакой женщины, кроме твоей матери; как мы с  нею обещались, так я и сдержал  свое обещание. И ты, дитя мое, храни  законный брак и, кроме жены своей, не знай никого. Берегись пьянственного  недуга. От этих двух пороков все  зло", и пр. Такие-то советы, без  сомнения, подавал Сильвестр царю Ивану. И что же могло быть лучше, если бы царь прилагал эти правила  к обращению с подданными и  к своей собственной нравственности, от которой зависели или, по крайней  мере, с которою тесно были связаны  его поступки в области самодержавного правления? По освобождении своем от уз Сильвестрова учения, пьяный, развратный, кровожадный тиран показывал  собою во всем противоположность  идеалу трезвого, нравственного, деятельного  и благодушного государя, идеала, до которого хотел довести его Сильвестр  при помощи своих советников.

Но ученые говорят, что идеал  Ивана был выше и шире идеала его  советников!

Этого мало: нас хотят уверить, что "задуманный Грозным план переустройства государства хорошо подходил к общеславянскому  всегдашнему плану государственного устройства".

Слово "общеславянское" имеет  неопределенное значение общего места, которое можно прилагать к  чему угодно. Можно употреблять его  и тогда, когда, заглянувши внутрь себя построже, мы должны будем сознаться, что сами не понимаем того, о чем  толкуем. Общеславянский план государственного устройства! Легко сказать! А кто  для славян составлял этот план? Кто одобрял его? Какие, в самом  деле, данные представляет нам история, по которым мы вправе сказать, что  вот такой-то, а не иной какой-нибудь государственный строй более  пригоден для всех вообще славян, более  любим всеми славянами, более удовлетворяет их характеру, их нравственным и материальным потребностям?

Чтобы определить "общеславянское", нужен гигантский труд, нужно в  истории всех славян отделить то, что  входило к славянам от других народов, потом исключить то, что составляло историческую принадлежность быта только некоторых из славянских племен и  было чуждо другим, и потом уже  собрать в совокупность и привести в порядок то, что окажется в  равной степени присущим всем вообще славянам. Но такой труд еще никем  не совершен, и едва ли результат  его в надлежащей степени может  быть когда-либо достигнут: своеобразное и повсеместное, национальное и заимствованное так перепутываются между собою, что очень часто нет возможности  ясно отделить и обозначить то и  другое. В настоящее время выражение "общеславянский план" государственного устройства будет означать не более, как тот план, который автору нравится и который автор, по собственному вкусу, полагает уместным считать пригодным  для всех славян. Но, таким образом, каждый будет навязывать на славян все, что ему самому вздумается; разумеется, никто не будет об этом спрашивать, да и спросить их, очевидно, нет возможности: желают ли они такого или иного  государственного устройства? Тот, кто  будет навязывать славянам свои мечтания, тот же будет и отвечать за них. Разве из этого не выйдут одни мыльные  пузыри! С одинаковым правом один будет  доказывать, что общеславянское государственное  устройство должно быть абсолютная монархия, другой - что федеративная республика. Один будет, злоупотребляя словом общеславянство, усердно кадить той или иной существующей в данное время силе, другой - из тумана общеславянских возарений показывать ей кулак. Научной правды, плодотворной для жизни, не будет ни здесь, ни там!

Мы не считаем советников царя Ивана, составлявших около него, по выражению  Курбского, избранную раду, изъятыми от узкости, свойственной веку, а равно  и от личных недостатков. Вообще же главный недостаток у них у  всех был тот, что они были слуги, а не граждане и, по всему складу подготовлявшей их предшествовавшей истории  Московского государства, не могли  быть ничем другим. Все-таки они были полезнейшие и здравомыслящие деятели  в своей стране. От своей узкости  они пали.

Ставят в заслугу царю Ивану  Васильевичу, что он утвердил монархическое  начало; но будет гораздо точнее, прямее и справедливее сказать, что  он утвердил начало деспотического произвола  и рабского бессмысленного страха и  терпения. Его идеал состоял именно в том, чтобы прихоть самовластного  владыки поставить выше всего - и  общепринятых нравственных понятий, и  всяких человеческих чувств, и даже веры, которую он сам исповедовал. И он достиг этого в московской Руси, когда, вместо старых князей и  бояр, поднялись около него новые  слуги - рой подлых, трусливых, бессердечных и безнравственных угодников  произвола, кровожадных лицемеров, автоматов деспотизма: они усердно  выметали из Руси все, что в ней  было доброго; они давали возможность  быстро разрастись и процветать всему, что в ней, в силу прежних условий, накопилось мерзкого. Нам советуют не доверять Курбскому и другим писателям  его времени насчет злодеяний  Ивана. Не отрицают, впрочем, фактической  действительности казней, совершенных  им: это было бы чересчур произвольно  при собственном сознании тирана. Задают вопрос: "Да не было ли, в самом  деле, измены? Точно ли выгодно было московскому боярству не изменять и  неужели оно не имело где-нибудь в другом месте своих идеалов?". И на такой вопрос ответ сейчас готов: "Идеалы эти были, и были рядом, в Литве". Бросается подозрение на замученных царем Иваном Васильевичем; они, подобно Курбскому, хотели бежать в Литву; там у них были свои идеалы. Но исключая немногих - неясных - примеров (вроде поступка князей Ростовских), история не представляет никаких, даже слабых, доводов к подкреплению таких произвольных подозрений. Чтобы их рассеять, достаточно указать на то обстоятельство, что те люди, которых Иван перемучил, в период господства Сильвестра и его партии не изменяли и не думали бежать ни в Литву, ни куда-нибудь в иную землю. Стало быть, если б и на самом деле у кого-либо из казненных Иваном было намерение последовать примеру Курбского, то это происходило бы не оттого, что у него в Литве были какие-то идеалы, а просто от крайней необходимости спасать свою жизнь, которой угрожала безумная прихоть тирана; и в этом случае вина падает на мучителя, а не на замученных. Мучительства производили бегства, а не бегства и измены возбуждали Ивана к мучительствам. Те доводы, которые приводит Курбский в свое оправдание, имеют характер общечеловеческой правды. Курбский жил в XVI веке, едва ли уместно в XIX судить деятелей прошедшего времени по правилам того крепостничества, по которому каждый, имевший несчастие родиться в каком-нибудь государстве, непременно должен быть привязанным к нему, даже и тогда, когда за все его услуги, оказанные этому государству, он терпит одну несправедливость и должен каждую минуту подвергаться опасности быть безвинно замученным! Неужели нам велят сочувствовать аргументам царя Ивана, писавшего к Курбскому: "Аще праведен еси и благочестив, почто не изволил от меня, строптивого владыки, страдати и венец жизни наследити?" Историк, оправдывающий мучительства Ивана и похваляющий "логичность" в его письменных произведениях, вероятно, не решится сказать, что он сочувствует подобным софизмам Шекспирова Ричарда III, доказывающего вдове убитого им принца, что он оказал убитому благодеяние, отправив его в царство небесное?

Информация о работе Биография Н.И Костомарова