Жизнеописание Баратынского

 БАРАТЫНСКИЙ (правильнее Боратынский) Евгений Абрамович [1800-1844] - поэт, представитель  пушкинской плеяды. Из старинного польского  рода, поселившегося в XVII в. в Россию. Воспитание Баратынский получил  первоначально в деревне, под  наблюдением дядьки-итальянца, затем в петербургском французском пансионе и пажеском корпусе. В результате серьезной провинности - кражи довольно крупной суммы денег у отца товарища - был исключен из корпуса с запрещением навсегда поступать на службу, кроме солдатской. Эта кара сильно потрясла Баратынского (он заболел тяжким нервным расстройством и был близок к самоубийству) и наложила отпечаток на его характер и последующую судьбу. С целью снять тяготевшее клеймо Баратынский в 1819 году поступил рядовым в Петербургский лейб-гвардии егерский полк. В это время он познакомился с Дельвигом, не только нравственно поддержавшим его, но и оценившим его поэтическое дарование. Тогда же завязались приятельские отношения с Пушкиным и Кюхельбекером.

В печати появились первые произведения Баратынского: послания "К Креницину", "Дельвигу", "К Кюхельбекеру", элегии, мадригалы, эпиграммы. В 1820 напечатана поэма "Пиры", принесшая автору большой успех.

В 1820 — 26 Баратынский служил в Финляндии, много писал. Видное место в его  творчестве этой поры занимает "Разуверение" ("Не искушай меня без нужды..."), положенное на музыку М. Глинкой, "Водопад", "Истина", "Признание", элегия: "Финляндия" и др. Попытки друзей добиться офицерского звания для Баратынского долго наталкивались на отказ императора, причиной которого был независимый характер творчества поэта, оппозиционные высказывания, которые часто можно было слышать от Баратынского.

 Он не был декабристом, но и его захватили идеи, которые получили воплощение в деятельности тайных обществ. Его политическая оппозиционность проявилась в элегии "Буря", в эпиграмме на Аракчеева, в "Стансах" (1828).

В апреле 1825 Баратынский наконец  был произведен в офицеры, что  давало ему возможность распоряжаться  своей судьбой. Он вышел в отставку, женился и поселился в Москве, где в 1827 вышло в свет собрание его стихотворений — итог первой половины его творчества.

После разгрома восстания декабристов изменилась общественная жизнь в России, что наложило отпечаток и на поэзию Баратынского. На первый план теперь вышло философское начало, темы великой скорби, одиночества, прославление смерти как "разрешенья всех цепей" ("Последняя смерть", "На что вы, дни", "К чему невольнику мечтания свободы?..").

В 1832 начал издаваться журнал "Европеец", и Баратынский становится одним  из самых активных его авторов. Он обращается к прозе и драме. После закрытия журнала (вышло всего два номера) он впал в безысходную тоску.

В 1835 вышло второе издание его  произведений, которое казалось тогда  итогом его творческого пути. Но последней книгой Баратынского стал сборник "Сумерки" (1842), в котором были объединены стихотворения второй половины 1830-х — начала 1840-х.

В 1843 поэт, уехав за границу, полгода  провел в Париже, встречаясь с писателями и общественными деятелями Франции- В стихотворениях Баратынского той поры — бодрость и вера в будущее ("Пироскаф", 1844). Смерть помешала началу нового этапа творчества. В Неаполе он заболел и скоропостижно скончался 29 июня (11 июля н.с.) 1844. Тело Баратынского было перевезено в Петербург и предано земле.

Баратынский родился в "век элегий" - принадлежал к литературному поколению, возглавляемому Пушкиным, которое явилось выразителем настроений части дворянства первых десятилетий XIX в. В своей сословной ущербленности Баратынский ощущал себя вполне одиноким, не принадлежащим ни к одному состоянию, вынужденным завидовать своим крепостным. Через несколько лет солдатской службы он писал в одном из писем: "не служба моя, к которой я привык, меня угнетает. Меня мучит противоречие моего положения. Я не принадлежу ни к какому сословию, хотя имею какое-то звание. Ничьи надежды, ничьи наслаждения мне не приличны". Трещина, образовавшаяся в годы солдатской службы между Баратынским и его сословием, так и не заполнилась до конца жизни. И позднее, в Москве, Баратынский чуждался "света", образом жизни резко отличался от жизни схожего с ним по положению и достатку московского барства; наконец, - о чем так тщетно мечтал в последние годы Пушкин, - устроил "приют от светских посещений, надежной дверью запертой" в подмосковном имении, куда навсегда переселился с семьей. Однако, переживая свое положения острее Пушкина, Баратынский в то же время, будучи сыном богатых помещиков, взяв большое приданое за женой, прочно связан с экономическими корнями дворянства.

Поэтический стиль Баратынского отличается замечательным своеобразием - "оригинальностью", которую тот же Пушкин в нем так отмечал и ценил ("никогда не тащился он по пятам свой век увлекающего гения, подбирая им оброненные колосья: он шел своею дорогою один и независим"). Социальная изолированность Баратынского отозвалась в его творчестве резким индивидуализмом, сосредоточенным одиночеством, замкнутостью в своем внутреннем мире "сухой скорби" - безнадежных раздумий над человеком и его природой, человечеством и его судьбами. Острое переживание ущерба, завершающееся зловещим "видением" вырождения и гибели всего человечества. Настойчивое ощущение никчемности жизни - "пустого" коловращенья дней. Восторженное приятие смерти - исцелительницы от "недуга бытия ("Смерть"). Таковы наиболее характерные темы философической лирики Баратынского. Внешний мир, природа для этой лирики - только "пейзажи души", способ символизации внутренних состояний. Все эти черты выводят Баратынского за круг поэтов пушкинской плеяды, делают его творчество близким и родственным поэзии символистов.

Баратынский, как никто  из поэтов плеяды, ощущает свою близость с "благодатным" XVIII веком, - "мощными  годами", - периодом высшего сословного расцвета дворянства; он сильно ненавидит надвигающуюся буржуазно-капиталистическую культуру ("Последний поэт"). Из всех поэтов плеяды он наиболее верен "классицизму", правила которого, по отзывам друзей, "всосал с материнским молоком". Наряду с элегиями, излюбленными жанрами Баратынского являются характерные "малые жанры" XVIII в.: мадригал, альбомная надпись, эпиграмма. Самые задушевные стихи Баратынского зачастую завершаются неожиданным росчерком, где на место глубокой мысли становится острое словцо, на место чувства - холодный мадригальный комплимент. Язык Баратынского отличается "высоким" словарем. Баратынский крепко связан с XVIII в. не только по языку и формам своей поэзии, но и по основному рассудочному тону, который составляет такое отличительное, бросающееся в глаза его свойство, заставившее критиков издавна присвоить ему название "поэта мысли". В последнем периоде творчества Баратынского наблюдается появление религиозных настроений, нарастающее стремление противопоставить "изысканиям ума" "смиренье веры" ("Вера и неверие", "Ахилл", "Царь небес, успокой" и др.). Рационалист, ищущий преодоления своего рационализма. Из сложных, противоречивых элементов складывается цельный и своеобразный поэтический облик Баратынского. 
 
    Несколько особняком от лирики Баратынского стоят его поэмы, заслоненные от современников творчеством Пушкина. Баратынский сознательно отталкивался от Пушкина, стремясь противопоставить "романтической поэме" Пушкина свою реалистическую «повесть в стихах». Поэмы Баратынского отмечены несколькими характерными особенностями (сильный "демонический" женский характер, выдвигаемый в центр повествования; преимущественное внимание поэта к миру преступной, порочной, "падшей" души.) 
 
Суровый приговор Белинского, бесповоротно осудившего поэта за его отрицательные воззрения на "разум" и "науку", предопределил отношение к Баратынскому ближайших поколений. Глубоко-своеобразная поэзия Баратынского была забыта в течение всего столетия, и только в самом его конце символисты, нашедшие в ней столь много родственных себе элементов, возобновили интерес к творчеству Баратынского, провозгласив его одним из трех величайших русских поэтов наряду с Пушкиным и Тютчевым. 

РАЗУВЕРЕНИЕ

Не искушай меня без нужды 
Возвратом нежности твоей: 
Разочарованному чужды 
Все обольщенья прежних дней! 
Уж я не верю увереньям, 
Уж я не верую в любовь, 
И не могу предаться вновь 
Раз изменившим сновиденьям! 
Слепой тоски моей не множь, 
Не заводи о прежнем слова, 
И, друг заботливый, больнова 
В его дремоте не тревожь! 
Я сплю, мне сладко усыпленье; 
Забудь бывалые мечты: 
В душе моей одно волненье, 
А не любовь пробудишь ты.

(1821)

***

ВОДОПАД

Шуми, шуми с крутой вершины, 
Не умолкай, поток седой! 
Соединяй протяжный вой 
С протяжным отзывом долины.

Я слышу: свищет Аквилон, 
Качает елию скрыпучей, 
И с непогодою ревучей 
Твой рев мятежный соглашон.

Зачем, с безумным ожиданьем, 
К тебе прислушиваюсь я? 
Зачем трепещет грудь моя 
Каким-то вещим трепетаньем?

Как очарованный стою 
Над дымной бездною твоею 
И, мнится, сердцем разумею 
Речь безглагольную твою.

Шуми, шуми с крутой вершины, 
Не умолкай, поток седой! 
Соединяй протяжный вой 
С протяжным отзывом долины!

***

На что вы дни! Юдольный мир явленья 
         Свои не изменит! 
Все ведомы, и только повторенья 
         Грядущее сулит.

Не даром ты металась и кипела, 
         Развитием спеша, 
Свой подвиг ты свершила прежде тела, 
         Безумная душа!

И тесный круг подлунных впечатлений 
         Сомкнувшая давно, 
Под веяньем возвратных сновидений 
         Ты дремлешь; а оно

Бессмысленно глядит, как утро встанет 
         Без нужды ночь сменя; 
Как в мрак ночной бесплодный вечер канет, 
         Венец пустого дня!

***

Всё мысль, да мысль! Художник бедный слова! 
О жрец ее! тебе забвенья нет; 
Всё тут, да тут и человек, и свет, 
И смерть, и жизнь, и правда без покрова. 
Резец, орган, кисть! счастлив кто влеком 
К ним чувственным, за грань их не ступая! 
Есть хмель ему на празднике мирском! 
Но пред тобой, как пред нагим мечом, 
Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная.