Вашингтонский консенсус

Вашингто́нский консе́нсус (англ. Washington Consensus) — тип макроэкономической политики, который в конце XX века был рекомендован руководством МВФ иВсемирного банка к применению в странах, испытывающих финансовый и экономический кризис.

    Вашингтонский консенсус был сформулирован английским экономистом Джоном Уильямсоном в 1989 году как свод правил экономической политики для странЛатинской Америки. Документ имел целью обозначить отход этих стран от командной модели экономического развития 1960—1970-х годов и принятие ими принципов экономической политики, общих для большинства развитых государств. Речь шла о принципах, которые, по мнению Уильямсона, отражали общую позицию администрации США, главных международных финансовых организаций — МВФ и Всемирного банка, а также ведущих американских аналитических центров. Их штаб-квартиры находились в Вашингтоне — отсюда и термин «Вашингтонский консенсус».

«Пришла эра тэтчеризма и рейганизма, когда сфера государственного вмешательства в экономику стала сокращаться, началась приватизация», — отмечал проф. Ху Аньган[1].

Особую роль в его судьбе сыграли бурные события в Восточной Европе и на постсоветском пространстве, совпавшие по времени с публикацией доклада Уильямсона. Задачи, возникавшие в процессе трансформации плановых экономик в рыночные, реформаторам и их вашингтонским консультантам показались созвучными с теми, которые был призван решать Вашингтонский консенсус.

В апреле 2011 г. Доминик Стросс-Кан, глава МВФ, выступил с заявлением, что «Вашингтонский консенсус» «с его упрощенными экономическими представлениями и рецептами рухнул во время кризиса мировой экономики и остался позади»[2][3].

     «Вашингтонский консенсус» включает набор из 10 рекомендаций[4]:

1. Поддержание фискальной дисциплины (минимальный дефицит бюджета);

2. Приоритетность здравоохранения, образования и инфраструктуры среди государственных расходов;

3. Снижение предельных ставок налогов;

4. Либерализация финансовых рынков для поддержания реальной ставки по кредитам на невысоком, но всё же положительном уровне;

5. Свободный обменный курс национальной валюты;

6. Либерализация внешней торговли (в основном за счет снижения ставок импортных пошлин);

7. Снижение ограничений для прямых иностранных инвестиций;

8. Приватизация;

9. Дерегулирование экономики;

10. Защита прав собственности.

В более широком смысле термин «Вашингтонский консенсус» используется для характеристики ряда мер (необязательно из вышеуказанного списка), направленных на усиление роли рыночных сил и снижение роли государственного сектора.

     На протяжении многих лет «Вашингтонский консенсус» был обвинен по целому ряду серьезных дестабилизаций, в первую очередь в аргентинском кризисе. Джон Уильямсон отметил, что во многих случаях результаты его осуществления оказались разочаровывающими, определил некоторые недостатки, но в то же время подытожил, что эта политика принесла и положительные результаты, а именно – экономический рост, рабочую занятость, сокращение бедности во многих странах. Возникновение кризиса имело несколько причин: резкий рост цен на импортируемую нефть после создания в 1960 году ОПЕК, установка уровня внешнего долга, рост в США, а, следовательно, и в мире процентных ставок. В результате указанных проблем – потеря доступа к дополнительным иностранным кредитам. Надо сказать, что многие другие страны пытались реализовать разные пункты, предложенного пакета, иногда он применяется в качестве условия для получения кредитов от МВФ и Всемирного банка.

Валютное правление

Международный валютный фонд и Всемирный банк объявили о том, что выдавать кредиты развивающимся государствам они будут исключительно на условиях полного соблюдения правил вашингтонского консенсуса. Поскольку без средств МВФ и ВБ в XX веке правительства ряда стран не представляли себе экономической жизнеспособности, то они безоговорочно приняли эти правила игры и ударились в сомнительные реформаторские эксперименты. Тотальные экономические преобразования начались в странах Латинской Америки, Восточной Европы, Азии, в России. От всеобщего соблазна удержался, пожалуй, лишь один Китай. И много лет спустя мир убедился в том, что «китайский путь» оказался самым правильным. По крайней мере, для экономики самого Китая.

В России первые последствия увлечения вашингтонским консенсусом дали о себе знать уже в 1998 году, когда произошел знаменитый дефолт. Она оказалась заложницей так называемого валютного правления – еще одного «гениального изобретения» МВФ, который настоятельно советовал развивающимся странам не создавать своих национальных финансовых систем, а ориентироваться на необходимость покупки иностранной валюты, и в первую очередь – американского доллара.

Известный французский экономист Жак Сапир, убежденный популяризатор доктрины вашингтонского консенсуса и большой знаток российской экономической специфики, растерянно констатировал, что «результаты макроэкономических реформ в России не совпали с предсказаниями, которые делались в процессе составления программ и рекомендаций». Отстроиться от порочной модели Россия могла бы, отказавшись от сырьевой ориентации экономики и превратив рубль в национальную валюту. Но судя по всему, в ближайшее время ни того, ни другого не произойдет. Не зря же Минэкономразвития РФ возглавляет Эльвира Набиуллина. В экономическом мире за ней прочно закрепилась репутация идейной последовательницы догм вашингтонского консенсуса, впрочем, как и за Анатолием Чубайсом, и за Алексеем Кудриным. Некоторые аналитики вроде Александра Айвазова из ИГ «Норд-Капитал» считают, что против такой кадровой расстановки могут оказаться бессильными даже все благие начинания «Стратегии – 2020».

    Что мы делали в 1989 году, в момент нашего присоединения к Вашингтонскому консенсусу? В СССР в тот год сверстали первый дефицитный бюджет. Он стал закономерным результатом выпадения бюджетных доходов от продажи алкоголя и других хорошо известных саморазрушительных для советского хозяйства мероприятий (отмена монополии внешней торговли, свободная конвертация безналичных рублей в наличные, разрешение кооперативам и малым предприятиям торговать чем угодно). Опустошенные полки магазинов показались доступным доказательством вреда любого участия государства в экономике. И мы с легкостью вступили в этот самый консенсус.  
В том же 1989-м по всей стране резко оживились националистически-сепаратистские настроения, они стали приобретать институциональную форму Народных фронтов. Речь уже не шла о региональном хозрасчете, стало можно прямо говорить о национальной независимости. На Украине прошел первый националистический музыкальный фестиваль «Червона рута».

Перестройка закончилась. Государство фактически было отменено. Для оформления этого факта в виде распада СССР потребовалось еще два года, что нормально для социальных последствий революции.

Разумеется, революция была импортирована. Как и в 1917-м. Впрочем, как и во Франции 1789-го. Правда, тогда потребовалось больше времени: французское Просвещение почти полтора столетия переписывало английских сенсуалистов-натуралистов. В ХХ веке англосаксы справились менее чем за полвека. Имелось и другое несомненное достижение. В этот раз экспорт революции был осуществлен не просто в одну страну, пусть и большую. Под удар удалось подставить всю Восточную Европу, а также Латинскую Америку. То есть весь мир европейской цивилизации.

Экспорт революционного Вашингтонского консенсуса в Китай не удался. В том же 1989 году Китай ответил на Вашингтонский консенсус событиями на площади Тяньаньмынь, без всяких сантиментов расстреляв революционных студентов. Так же как Наполеон расстреливал уличные толпы в революционном Париже из артиллерийских орудий силами регулярной армии. На чем, собственно, и начал делать карьеру восстановителя государственности.

Чужие среди чужих

Принятие нами Вашингтонского консенсуса в 1989 году — как и социалистического (коммунистического) консенсуса в 1905—1917-м — четко определяет нашу историческую судьбу как одного из организмов, входящих в популяцию европейской цивилизации. Тот факт, что мы выбрали эту судьбу сами, а она не была навязана нам завоевателями, ничего по существу не меняет. Азия в консенсус не поверила, а мы — вместе с бывшими латинскими колониями — поверили. Поэтому обречены конкурировать (бороться) в первую очередь с другими евроцивилизованными государствами (социальными организмами), а кроме того, в составе всего евроцивилизационного альянса, с остальным неевропейским миром. Попытка выйти из альянса в сторону какой бы то ни было азиатской (евроазиатской) судьбы вряд ли оправданна: у нас там нет никакой почвы и истории. Оставаясь в альянсе, мы можем выжить, либо захватив лидерство, либо завоевав особое исключительное положение. И то и другое требует ясного исторического понимания сути консенсуса и его проблематизации.

Прежде всего мы должны отдать себе отчет в том, что мнение о неизбежности мировой революции, высказанное многими теоретиками и практиками европейского историзма в начале ХХ века, вовсе не было утопическим. С возможной поспешностью эти теоретики рассуждали, наверное, о социалистической мировой революции. Ее необходимой предпосылкой оказалась не только победа такой революции в одной отдельно взятой стране (нескольких странах). Не исключено, что социалистической мировой революции обязательно должна предшествовать революция буржуазная, протекающая как мировая, а не ограниченная «одной отдельно взятой страной». Каковая и разворачивается сегодня на наших глазах и с нашим участием.

Другими словами, непродуктивно и неэффективно рассматривать российские революционные события 1989—1991—1993 годов как национальные (что было верно для Англии XVII века и для Франции XVIII и даже почти верно для России начала ХХ). Мы вошли в XXI век участниками мирового буржуазного революционного процесса, осуществляемого альянсом стран европейской цивилизации под руководством ее англосаксонской ветви. 
Если буржуазные революции в одной отдельно взятой стране преследовали цель ликвидации исторически сложившегося абсолютистского государства — монархии, находясь внутри этого государства, то для мировой буржуазии (олигархии) любое государство в поле ее мировой (глобальной) активности дано прежде всего «извне». И в этой извне-данности оно ничем не отличается в своем качестве препятствия и помехи от монархий, ограничивавших национальную буржуазию в отдельных странах прошлого. Поэтому мировая буржуазия стремится к тотальному уничтожению всех исторически сложившихся государств, невзирая на конкретную форму их правления. Она стремится уничтожить историческую сущность этих государств — их суверенитет.

При этом ей совершенно безразлично, что перед ней та или иная автократия или демократическая республика. В этом смысл Вашингтонского консенсуса как полного экспортного пакета не просто буржуазной революции, а мировой буржуазной революции. Не экономика должна подчиняться государству, а государство — экономике. И чем его будет меньше, этого государства, тем лучше.

То, что США как эпицентр мировой буржуазной революции сами погружены в нарастающий кризис, обязательной предреволюционной составляющей которого является финансовая несостоятельность последнего государства европейской цивилизации, вполне логично в исторической действительности демонтажа публичной власти, составляющего суть этой революции на «клеточном» уровне социальных организмов. Применяя к миру системный революционный мыслительный оператор, субъект такого применения не может исключить из зоны его действия себя самого.

Можно увидеть тот же процесс и с другой стороны, открыв тайну первой буржуазной революции в одной отдельно взятой стране — Англии. Англия восстановила свое государство за счет выведения его из-под удара буржуазии, направив экспансию английской буржуазии вовне — на весь остальной мир. Вслед за этим англосаксонская олигархия создала для себя уже новое государство того же типа, свободное от исторически сложившихся недостатков. Соединенные Штаты Америки. Исторической правды ради должно вспомнить об отпадении Нидерландов от испанского владычества, которое произошло ранее английской революции и обязано рассматриваться как явление того же рода.

Всякое следующее революционное общество, присоединяющееся к коллективу олигархий, попадает в уже более сложную историческую ситуацию. Для него остается меньше мирового пространства для экономической и финансовой экспансии, с другой стороны, оно само уже является объектом такой экспансии, с чем не может не считаться. Мучительные колебания Франции между монархией и республикой на протяжении полутора столетий, а также судьба ее колониальной зоны ответственности ясно показывают, что значит быть хотя бы вторым в этом деле. Судьба Германии в XIX и XX столетиях еще более показательна.

Мировая буржуазная революция конца ХХ и начала XXI века, захватившая практически все общества европейского цивилизационного типа, противопоставляет их всему остальному неевропейскому миру как один коллективный экспансионистский Запад. В условиях исторического бунта против Запада всего не Запада, предъявления не Западом многочисленных экономических преимуществ исторически сложившихся трудовой этики и государственнических привычек (не говоря уже о демографических параметрах восточных рынков), судьба Запада в этом противостоянии отнюдь не завидна. То, что проклятие мировой войны настигнет-таки США (притом что войну они развяжут сами), лишь дополняет картину. И мы — часть этого Запада.