Смысл жизни в философии

СОДЕРЖАНИЕ

1. ТО, О ЧЕМ ВОТ УЖЕ ДВА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ  СПОРЯТ ФИЛОСОФЫ

2. ПОВСЕДНЕВНОСТЬ. УТРАТА СМЫСЛА  И ЖИЗНЕУТВЕРЖДЕНИЕ В ОБЫДЕННОМ  СОЗНАНИИ

3. МЕЖДУ РЕАЛЬНОСТЬЮ ВЫМЫСЛА  И ИЛЛЮЗИЕЙ СМЫСЛА ВОЗМОЖЕН  ЛИ ВЫХОД

4. СЛАГАЕМЫЕ СЧАСТЬЯ

ВЫВОДЫ

ЛИТЕРАТУРА

 

1. ТО, О ЧЕМ ВОТ УЖЕ ДВА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ СПОРЯТ ФИЛОСОФЫ

 

Barba non fasit philosophum.

Борода  не делает философом.

Латинский афоризм

Теоретическое осознание проблемы смысла жизни происходит на разных уровнях и средствами разных общественных дисциплин. Эта проблема поднимается в социологии, психологии, этике, эстетике, философии. К концу ХХ в. в общественных науках сложилось множество направлений, с разных точек зрения, анализирующих вопросы сущности, смысла бытия, проблемы смерти и бессмертия. Кстати говоря, проблема смерти и бессмертия считаются самыми первыми проблемами, которые в античные времена и послужили основой для рождения такой науки, как философия.

Традиционно принято считать проблему жизни и смысла прерогативой этики, которая действительно внесла, пожалуй, самый большой вклад в её развитие. По признанию большинства авторов  – этиков и философов, понятие  “смысла жизни” выражает не сущное, а должное, следовательно, оно изначально является внутренне “нравтсвенно”  нагруженым. Отсюда совершенно правомерен вывод о невозможности теоретического ответа на вопрос о смысле жизни, так как это вопрос жизненно-практический.

Общая и социальная психология рассматривает  смысл как основу личности, центральное, организующее звено жизненного мира. Осмысленность, индивидуальность существования  позволяют связать в некую  целостность сознание и деятельность, сознание и бытие. В психологии же уделяется специальное внимание проблеме конечности, смертности и  ее осознание как стимула к  реальному выражению личности. [1, c. 47]

Начиная с середины 70-х гг. в теоретическом постижении проблемы смысла жизни произошло качественное изменение: вместе с углублением антропологического подхода, ориентированного на индивида, стали развиваться теории социально-исторического и культурного творчества человека как его жизненно-смысловой реализации. Реализация человека в культуре, ее противоречивость и неоднозначность, творческая нацеленность личности стали предметом собственно философского размышления. В соединении с глубинными историко-философскими изысканиями на новую высоту поднялись и традиционно этические исследования.

Жизнь и смерть, любовь и эгоцентризм, этика и аморализм, осмысленность  и абсурд, нигилизм и самопожертвование  – эти полярные, и в своей  полярности глубоко связанные “абсолюты” человеческого бытия стали предметом  анализа в работах многих выдающихся философов.

Таким образом, состояние исследований о человеке и его месте в  современном мире свидетельствуют  об усилении исследовательского внимания к смысложизненной проблематике, широчайшем диапазоне возможных  подходов и решений в рамках различных  направлений. С другой стороны, сама жизнь, реальное состояние общества в условиях социальных и духовных изменений вызывают размышления  о роли, назначении и смысле жизни  отдельного человека в неоднозначных, требующих решительности и выбора, ситуациях.

Именно в пору “потрясений” общественного  сознания становится, на мой взгляд, необходимым внимание к человеку, к его душе, разрешению вопросов, задаваемых им себе и миру: как жить; зачем жить; что делать; что есть жизнь; и самый главный вопрос – в чем смысл жизни?

Вы наверно заметите, что эти  вопросы, которыми философия задается столько, сколько вообще существует, и ответов – столько, сколько  людей на земле было есть и будет. Тем не менее в разные времена  люди по-разному приходили к их осознанию. Я поставил перед собой  задачу, при написании этой курсовой работы: попытаться понять, как и  почему с такой остротой эти вопросы  возникают, как и почему на них  так или иначе отвечают – сейчас, на наших с вами глазах, в нашем шатком мире, привычный облик которого – повседневность,

2. ПОВСЕДНЕВНОСТЬ. УТРАТА СМЫСЛА И ЖИЗНЕУТВЕРЖДЕНИЕ В ОБЫДЕННОМ СОЗНАНИИ

 

Боже  правый, неужели

Вслед за ним пройду и я

В жизнь  из жизни мимо цели

Мимо  смысла Бытия.

Арсений Тарковский

“Пушкинские эпиграфы»

 

Размышляя над проблемой смысла жизни, нельзя игнорировать ту первоначальную сферу, в которой она, как проблема, может не осознаваться, но в которой  она назревает именно как проблема.

Необходимость обращения к ней  обусловлена, прежде всего, жизненно-практическим характером смысла жизни. В наших  условиях это обращение важно  также в силу сложившихся социальных обстоятельств, о которых очень  точно и остро говорят современные  публицисты: “У нас большинство  людей озабочены, главным образом, обеспечением элементарных биологических  потребностей: как добыть мясо, масло, сахар; как достать обувь, одежду; как хоть на старости лет получить крышу над головой; как прокормить, одеть, выучить, вылечить наследников... И пока что они, первичные потребности, а не добро и зло являются героями  главного боя – сердца человеческого”. Из всего вышеизложеного видно , что  в публицистике и художественной литературе идет разговор о быте, “вещном” воплощении повседневности. Но понятие  повседневности не тождественно быту. Ощущение некоторой утраты смысла жизни  в условиях трудного быта нельзя сводить  к сосредоточенности именно на бытовых  проблемах. Дело в том, что сама повседневность, как непосредственное, эмперическое бытие человека в мире, оказывается под час самим миром, жизненным миром индивида, организующее в нечто целостное его деятельность и сознание. Наша социальная философия, как это не покажется странным, также не оставила без внимания сферу обыденного сознания и повседневности, хотя исходила отнюдь не из критического пафоса современной публицистики, а из «гносеологической» проблематики.

В середине 70-х гг. исследователи  общественного сознания зафиксировали  в своих теоретических изысканиях так называемое вненаучное социальное знание, соотносяещееся с практически-духовными  видами деятельности, с обыденной  жизнью человека. [5, c. 114]

Содержание «вненаучного» знания понималась разными философами по-разному. Но для нас важно то, что реальная жизнь «заставила» теоретиков обратить внимание на существование в сознании общества, с одной стороны, обыденно-практического  сознания, утверждающегося в повседневности, – это сознание функционировало  достаточно независимо от той вульгаризированной идеологии, которая прокламировалась официальным обществознанием и  политическими структурами, а с  другой стороны – эстетического  постижения бытия, также, по всей видимости, «самодостаточного».

В рамках данного направления исследований первостепенное место уделяется  анализу непосредственно интересующего  нас феномена так называемого  обыденного сознания.

Известно, что сознание как осознание  бытия с необходимостью сопровождает любую человеческую деятельность. Оно  зарождается в процессе этой деятельности, и прежде всего – деятельности материальной «производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно  вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей… Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь еще непосредственным порождением  материального отношения людей», – писали К.Маркс и Ф.Энгельс в «Немецкой идеологии».

Существуя как «рефлекс» реальной практической деятельности и жизни  людей, обыденное сознание «воплощается» в самом потоке жизни, в актуальных речевых высказываниях, моральных нормах, эстетических ценностях, но не имеет письменно закрепленного выражения в виде текстов или материальных продуктов деятельности.

В силу этого изучение обыденного сознания происходит, как правило, на основе его рационализации в искусстве, религии, философии, науке, морали, праве, т. е. посредством создание типологий  обыденного сознания, их моделей. Непосредственной данностью «обычного» осмысления реальности являются практическое действие и актуальная языковая, речевая деятельность в  их абстрактно – всеобщих характеристиках, труднопредставимых наглядно-эмпирически. Именно поэтому теоретическое изучение обычного сознания возможно подчас лишь как одновременное воссоздание  и даже конструирование обыденных  представлений и суждений.

Проблема обыденного сознания возникает  в социальной философии неслучайно. Нельзя представлять себе дело так, что  резкое увелечение числа научно-исследовательских  работ по этой теме в отечественной  философии обусловлено нашими специфическими социально-бытовыми трудностями. Дело в том, что в современном мире сфера повседневности в силу развития техники предельным образом стандартизируется, унифицируется и включает в свое функционирование огромные массы людей. В западной социологии сложилось  целое направление исследований, так называемое социология повседневности. Первооткрыватель ее А.Шюц выделяет две основные черты повседневности – первая, устойчивость, стабильность, нормальное, обычное течение жизни, и вторая – типологическая определенность повседневности. Самое важное достижение западной так называемой понимающей социологии в отношении обыденного сознания и повседневности – это понимание внутренней целостности и специфической организованности «мышление повседневности».

Чтобы понять, о чем идет речь, придется остановить наше внимание на одном  примечательном явлении современной  словесности, на так называемой новой  прозе. Это повести, рассказы, пьесы и «монологи», в которых «исследуются» – трудно подобрать другое слово – логика и абсурд повседневности. В результате именно такого исследования читатель вынуждается логикой – или абсурдом – рассказа поставить перед собой в первозданном виде вопрос о смысле жизни. Это роза виртуозно справляется с почти неразрешимой для теоретика проблемой конструирования, объектирования обыденного сознания. Непосредственная «вплетенность» в повседневную жизнь позволяет человеку воссоздавать в своем «обычном» знании на которые внутренние черты общественной жизнедеятельности, которые бывают скрыты от агентов специализированного духовного производства, как в силу идеологических соображений, так и в силу «давления» теоретической картины мира, которая может заслонить картину реальную. Сама повседневность, в которую обыденное сознание включено непосредственным образом, является результатом сложного, многоступенчатого опосредствования, изменений, вызванных культурой, а поскольку прошлый социальный опыт приобретенный человеком, может не соответствовать изменившимся условиям, постольку и становятся возможной смена представлений укоренившихся в обыденном сознании «с прочностью предрассудка». Именно поэтому вполне возможно и критическое восприятие казавшихся прежде незыблемыми суждений своего непосредственно опыта. Обыденное сознание настолько изменчиво и многообразно, насколько многообразна и изменчива повседневность и настолько ограничено, насколько ограничен тот фрагмент повседневности, который становится «полем» деятельности человека. При этом обыденное сознание и являет собой некую ценностно организованную целостность, которая в определенном смысле неуловима. [7, c. 74]

В условиях отчужденной жизнедеятельности  сам труд, каким бы он ни был, способен порождать у человека ощущение жизненной  опоры, и тщательное добросовестное выполнение работы может заменять нереализованные  смысложизненные потребности. Вспомним хотя бы гоголевского Акакия Акакиевича, который самозабвенно отдавался  каллиграфическому выписыванию  букв в одной из бессмысленнейших чиновничьих контор, – но именно в этом умении Башмачкин чувствует  себя незаменимым специалистом, что  вызывает у него самоуважение. Легко  ли такую жизнь признать бессмысленной, абсурдной? Видимо, повседневность способна порождать смысл не только иллюзорной, хотя для того, чтобы избавиться от иллюзорности, необходимо все-таки пережить повседневность и осознать ее узость и недостаточность.

Однако продуктивная способность  человеческого сознания столь высока, а желание обрести смысл жизни  так же непоколебимо, как желание  и право жить, что человек непременно пытается найти выход из ситуации. Отделяя себя от обыденности и  даже разрушая ее человек, однако, не всегда способен сделать дальнейший шаг  именно в сторону истины и нередко  попадает в ложную ситуацию выбора между воплощенным вымыслом и  иллюзией смысла, т. е. Когда смыслы или вымышлены и принимаются  за действительные и когда они  попросту иллюзорны.

3. МЕЖДУ РЕАЛЬНОСТЬЮ ВЫМЫСЛА И ИЛЛЮЗИЕЙ СМЫСЛА ВОЗМОЖЕН ЛИ ВЫХОД

 

Быть  понятым людьми пора настала,

При этом помня и о тех, кто глух.

Л.Арагон

 

Из вышеизложенного можно сделать  вывод, что обычная, земная жизнь  рано или поздно подводит человека к необходимости осознать свое бытие  или решить для себя проблему смысла жизни. Одновременно человек поднимается до осознания недостаточности обыденного существования или до понимания абсурдности существования, сведенного лишь к повседневности.

Итак, осознав недостаточность  обыденного проживания, человек может  сделать шаг в сторону общества, в сторону «гражданского бытия». Этот шаг еще более труден, нежели обретение смысла в повседневности. Хотя современная философская литература и публицистика предлагают немало различных  моделей гражданского обновления в  различных областях жизни, обычный  человек, воспитанный годами двоемыслия, или не вполне им доверяет, или устраняется  от активных переживаний назревших  проблем гражданской жизни. Дело, по-видимому, в том, что социальная память крепко накрепко зафиксировала  общественные ситуации, когда многочисленные попытки гражданского поведения  создавали ложную дилему, вынесенную в заголовок данного раздела.

Давайте обратимся к восточной  философии, в частности к учениям  Лао-Цзы и Конфуция. Дело в том, что в учениях этих философов  также поднимается вопрос о реальности или о вымышленности. В частности  там идет рассуждение о том, возможно ли «придумать» себе новый смысл  или же смысл должен появиться  сам собой во время каких-то жизненных  переживаний. Мне кажется, что эти  тезисы не лишены смысла, поскольку  жизнь не всегда «дает» нам тот  смысл, который мы хотим. И в то же время нам всегда удается выбрать  желаемый смысл, но мы не можем найти  той дорожки, по которой нам необходимо к нему добраться. Есть даже такой  афоризм: «Величайшее счастье в  мире – смысл жизни обретенный в радости». [9, c. 90]

Необходимость личностно, смыслового оправдания бытия в условиях «неподлинной»  реальности с неизбежностью порождает  иллюзию смысла. Как можно судить по состоянию общественного сознания, в наши дни эти иллюзии оказываются необычайно прочными и надолго закрепляются в социальной памяти.