Патриотизм и космополитизм

Твардовский показал раскулаченного старика, побывавшего  на севере. Оказавшись на оккупированной земле, он начал бороться с захватчиками, так объяснив мотивы своего поведения: «Она была своя, русская, строгая власть. Она надо мной была поставлена народом, а не Германией». Его сыновья стали  уважаемыми людьми, а трое из них  защищали Родину. Секретарь правления  Союза писателей Л. Субоцкий критиковал Твардовского за «идеалистическое изображение» отношений «кулака с советской властью», не желая понять, что в годы войны, когда решалась судьба Родины, отчётливо выказала свою силу способность русских отбрасывать обиды на власть и всё отдавать делу защиты своей страны.

Л. Левин  нашёл «крестьянскую ограниченность»  не только у Твардовского, но и у  других авторов, которые «говорили  о защите родины, патриотизме». Вспомнив стихотворение Симонова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины...», в частности  слова: «Всё-таки Родина - не дом городской, где я празднично жил», он рассуждал: «Я прочёл... эти строки, и меня сразу  кольнуло: почему родина - это просёлки, а не дом городской? Это ограниченное представление, что Россия - это просто Русь». Левин не заметил того, что  эти просёлки были «дедами пройдены», не принял глубинные истоки русского патриотизма.

Нападки на «Родину и чужбину» показывают, что  космополитам претил русский патриотизм, связанный с корневыми традициями, и потому Данин осудил книгу за то, что он не увидел в ней «не  только тени коммунистического интернационализма, но чувствовал национальную ограниченность». Та дискуссия конца 40-х годов реанимирована  сегодня. В. Огрызко в «Литературной России» (2012 г.) написал о защищавшем более 60 лет назад А. Твардовского В. Архипове статью под «экзотическим» названием «Нападки идиота». А дело в том, что молодой тогда литературовед-фронтовик оказался единственным оратором, кто безоговорочно принял новую вещь мастера. На обсуждении в Союзе писателей он сказал: «Во время войны я вдруг почувствовал, что я русский. И это тогда, когда к русским приставляли двойную охрану, когда говорили: «Русских расстреливать, а других ещё подождём». Это тогда, когда я прочёл в статье Ильи Эренбурга, что сволочь немец менял двух непокорённых русских девушек на одну эстонку; тогда я почувствовал, что я русский. Это почувствовал и Твардовский, и об этом он сказал, и это неплохо. Немцы видели в русских своих главных врагов, и естественно, что нарастание национального момента не могло не сказаться в «Василии Тёркине». В ответ ему бросили: «Вы систематически поддерживаете всё реакционное».