Жизненный и творческий путь И.С.Тургенева

 
“И мог ли я во цвете лет,  
Как вы, душой оставить свет  
И жить, не ведая страстей,  
Под солнцем родины моей?  
Ты позабыл, что седина  
Меж этих кудрей не видна,  
Что пламень в сердце молодом  
Не остудить мольбой, постом!  
Когда над бездною морской  
Свирепой бури слышен вой  
И гром гремит по небесам,  
Вели не трогаться волнам,  
И сердцу бурному вели  
Не слушать голоса любви!..  
Да если б черный сей наряд  
Не допускал до сердца яд,  
Тогда я был бы виноват; 
Но под одеждой власяной  
Я человек, как и другой!  
И ты, бесчувственный старик,  
Когда б ее небесный лик  
Тебе явился хоть во сне,  
Ты позавидовал бы мне  
И, в исступленье, может быть,  
Решился б также согрешить,  
Отвергнув всё, закон и честь,  
Ты был бы счастлив перенесть  
За слово, ласку или взор  
Мое страданье, мой позор!.. 

 
“Я о спасенье не молюсь,  
Небес и ада не боюсь; 
Пусть вечно мучусь: не беда! 
Ведь с ней не встречусь никогда!  
Разлуки первый, грозный час  
Стал веком, вечностью для нас!  
И если б рай передо мной  
Открыт был властью неземной,  
Клянусь, я прежде чем вступил,  
У врат священных бы спросил,  
Найду ли там, среди святых,  
Погибший рай надежд моих?  
Нет, перестань, не возражай...  
Что без нее земля и рай?  
Пустые, звонкие слова,  
Блестящий храм без божества!  
Увы! отдай ты мне назад  
Ее улыбку, милый взгляд,  
Отдай мне свежие уста,  
И голос сладкий, как .мечта...  
Один лишь слабый звук отдай...  
О! старец! что такое рай?.. 

 
“Смотри, в сырой тюрьме моей  
Не видно солнечных лучей; 
Но раз на .мрачное окно  
Упал один — давным-давно; 
И с этих пор между камней  
Ничтожный след веселых дней  
Забыт, как узник, одинок  
Растет бледнеющий цветок; 
Но .вовсе он не расцветет,  
И где родился — там умрет; 
И не сходна ль, отец святой,  
Его судьба с моей судьбой?  
Знай, может быть, ее уж нет...  
И вот последний мой ответ: 
Поди, беги, зови скорей  
Окровавленных палачей; 
Судить и медлить вам на что?  
Она не тут,— и всё ничто!  
Прощай, старик; вот казни час: 
За них молись... в последний раз  
Тебе клянусь перед творцом,  
Что не виновен я ни в чем; 
Скажи, что умер я как мог,  
Без угрызений и тревог,  
Что с тайной гибельной моей  
Я не расстался для людей...  
Забудь, что жил я... что любил  
Гораздо более, чем жил!  
Кого любил? отец святой,  
Вот что умрет во мне, со мной; 
За жизнь, за мир, за вечность вам  
Я тайны этой не продам”. 
 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

 
...И он погиб —  и погребен.  
И в эту ночь могильный звон  
Был степи ветром принесен  
К стенам обители другой,  
Объятой сонной тишиной,  
И в храм высокий он проник...  
Там, где сиял мадонны лик  
В дыму трепещущих лампад,  
Как призраки стояли в ряд  
Двенадцать дев, которых свет  
Причел к умершим с давних лет; 
Неслась мольба их к небесам,  
И отвечал старинный храм  
Их песни мирной и святой,  
И пели все, кроме одной.  
Как херувим, она была  
Обворожительно мила; 
В ее лице никто б не мог 
Открыть печали и тревог. 
Но что такое женский взгляд? 
В глазах был рай, а в сердце ад!.. 
Прилежным ухом у окна 
Шум ветра слушала она, 
Как будто должен был принесть 
Он речь любви иль смерти весть!.. 
Когда ж унылый звон проник 
В обширный храм — то слабый крик 
Раздался, пролетел и вмиг 
Утих. Но тот, кто услыхал, 
Подумал, верно, иль сказал, 
Что дважды из груди одной 
Не вылетает звук такой!.. 
Любовь и жизнь он взял с собой. 
 
1829 – 1830

Анализ: В  поэме «Исповедь», которая стала исходной для позднейших поэм - «Боярина Орши» и «Мцыри», те же мотивы наказуемости любви на небе (и главным образом на земле!) выражены сильнее и ярче. Молодой отшельник, приговоренный за любовь к казни, ни в чем не раскаивается, ибо земная любовь превыше всего, она ни с чем не сравнима, и закон любви, и только закон любви, является полным властелином человеческого сердца. Здесь, в этой поэме, идеи атеизма нашли свое откровенное и обнаженное выражение. С удивительной проникновенностью в сущность религии Лермонтов в неправом суде божественном видит людскую неправду, ищущую высшей санкции для своего оправдания. Суровость и бесчеловечность закона божества есть суровость законов людских, еще не ставших человеческими. Монах, именем бога обвиненный в преступлении, не видит в приговоре ничего божественного.

   Никогда до Лермонтова русская литература так смело, с такой пылкостью и проникновенной мудростью не говорила о призрачности религии и божества. Никогда раньше человеческое достоинство не распрямлялось во весь исполинский рост свой, и никогда прежде любовь не заявляла о себе с такой силой и таким благородством! В поэме Лермонтова воочию видишь поднимающегося, плечи расправляющего раба, срывающего с себя цепи религии и рабства. Поистине: долой вашу любовь, долой вашу религию, долой ваш строй…  Мотивы этой поэмы, вошедшие в нее в составе такой крепости и красоты, мы встречаем во всей лирике Лермонтова. Они зачастую дают русский комментарий к этой «испанской» поэме, дополняют и проясняют ее, как, впрочем, и она, в свою очередь, дополняет и завершает лирику великого поэта. Идея могучей лермонтовской поэмы родилась в его лирике, интимной и, казалось бы, частной. Лермонтовское субъективное всегда выходит на просторы широких эпических обобщений, не лишаясь при этом силы гнева и пламени страсти его могучей натуры. Эпос Лермонтова неспокоен, лиричен, а его лирика эпична масштабами чувств, - образы ее грандиозны (океан - любимое лермонтовское уподобление), но никогда они не лишают реальности очертаний человеческой личности. Это относится и к зрелому творчеству, а, читая юношеские стихи поэта, мы присутствуем при зарождении этого единства.  Подобно герою поэмы «Исповедь», который в небесном видит только земное, не боится ада и «вечности», герой лермонтовской лирики тоже ни о чем не желает просить небо. Разорванные, противопоставленные друг другу в истории мышления небо и землю он зачастую меняет местами, а порой воссоединяет. К тому открытию в истории философии, которое связано с именем Фейербаха, - материалистическое объяснение единого процесса обожествления человека и очеловечивания божества (я возвышаю антропологию до теологии и тем снижаю теологию до антропологии, говорил великий философ),- стремился и философский гений Лермонтова, он стоял на пути к этому открытию, о чем говорит вся образная система его поэзии. И если бы Лермонтов писал философские трактаты, он должен бы мысли и чувства своей поэзии формулировать в духе «Сущности христианства». Лермонтов погиб за год до выхода «Сущности христианства» Фейербаха. Он мог быть читателем этой великой книги века, не оборви предательская пуля так рано его жизнь. И если бы так было - ни одна истина, найденная немецким мыслителем, не поразила бы русского поэта своей новизной и откровением. И знаменателен тот факт, что русская философия в лине Герцена и Белинского восприняла идеи Фейербаха органично и полно, как собственное свое достояние. Смеем утверждать, что этим путем шел и Лермонтов.  Подобно герою «Исповеди», лирический лермонтовский герой ни о чем не просит небо. Это постоянный мотив его юношеских стихотворений, в которых зародилось все. Причем его «не желал» звучит порою неожиданным рефреном в лирическом этюде, появляясь без внешней необходимости, - настолько он постоянен и верен и настолько сильна его внутренняя философская и эмоциональная необходимость, которая начинает управлять и безраздельно господствовать в лирике, во всех ее элементах. И вот стихотворение об «одном люблю» любимой, которым «все в новый блеск оделось», вдруг заканчивается словами: «Но просить он неба не желал». И этот конец раскрывает вторую (а может быть, и первую) тему поэта, неотступно преследующую его, сопряженную со всем, о чем бы он ни писал: я не унижусь. Называйте это гордостью, демонизмом или человеческим достоинством, возведенным в высшую степень сущего, - ошибки не будет.  Он не желает просить небо… В философии (в поэзии!) Лермонтова - это, возможно, самый сложный мотив, он сопричастен с основами его миросозерцания, он живет во всем, и не потому ли с такой настойчивостью он прорывается всюду… Не желает просить небо… Здесь провозглашение и «власти земли», и бессилия неба, и утверждение мысли о «божестве» как носителе злого начала, не любящего людей, и нежелание признать какую бы то ни было высшую власть над собой, над человеком; и низведение неба на землю, а равно и возвышение счастья земли в степень единственно человеческого счастья, перед которым все другое становится призрачным, недействительным. Небо свершает чудеса не для нас с тобой, - скажет поэт в стихотворении «Вечер», - не для меня,  * …которому твой взгляд * Дороже будет до конца * Небесных всех наград.  И эта лермонтовская философия земли есть философия хозяина земли, ее обладателя: философия человека, в конце концов ответственного за счастье на земле.  Что во власти у нас, то приятнее нам. Реальная, действительная натура Лермонтова была действенной натурой, и его философия земли была философией действия. Возвеличивая земное до небесного и ставя божество любви превыше всего, Лермонтов порой не только не отдает ему никаких привилегий перед небожителями, а по чести и совести считает одно достойным другого. И это бывает тогда, когда «земное божество» порабощает его, делает несчастным, лишает надежды на будущее, - тогда земное «божество» достойно своей тени и отголоска - своего небесного, двойника.