Прокофьев-пианист и композитор

     Сейчас, когда  слушаешь грампластинки с драгоценными  записями Прокофьева-пианиста, впечатления  Кабалевского оказываются очень  созвучными. Что бы ни играл  Сергей Сергеевич - свою ли музыку  или же Скрябина, Рахманинова, Мусоргского, его исполнение отличает звуковая бережность, но не расплывчатость; одухотворенность лирики, но без чувствительности; идеальное чувство ритма, при весьма свободных и пикантных rubato, изящная танцевальность, острая характерность, но ни грана «выколачивания»; широкая динамическая шкала без сильных forte; склонность к непринужденной смене темпо-ритмов (черта театрального художника) без разбивки пьесы на куски и т. п. Прокофьев-пианист прекрасно чувствует тембр, волшебно превращая тот или иной регистр фортепиано в специфическую оркестровую звучность. И как бы ни была сложна фактура, слышны, осмыслены каждая нота, линия - это тоже выдает слух композитора, мыслящего партитурным многоголосием.

     Да, «Паганини  фортепиано». И все же он, видимо, всегда предпочитал творчество исполнительству. И каждое столкновение с прекрасной «чужой» музыкой почти неизменно давало толчок к созданию собственного сочинения. Совсем еще юный Прокофьев переживает период влюбленности в Шумана: «За Токкату Шумана я взялся охотно... Техника... представляла много приятностей для пальцев и привела меня постепенно к сочинению собственной Токкаты, которая хотя своими хроматизмами и не доросла до шумановскихдиатонизмов, все же имела постоянный успех у публики».

     По свидетельству  первой жены композитора, пианистическая карьера Прокофьева, отнимавшая массу времени, в начале пути была необходима, причем не только по материальным соображениям. Ему представлялась возможность наилучшим образом пропагандировать собственную музыку. Постепенно сочинения Прокофьева начали исполнять известные артисты, и тогда он стал сокращать свою пианистическую деятельность, доведя ее до минимума, а затем и вовсе прекратил. Желание освоить его музыку Сергей Сергеевич всегда встречал очень охотно и доброжелательно, объясняя, как ее надо исполнять. Любопытный пример - советы музыканту-любителю, большому другу композитора, ветеринарному врачу В. Моролеву, «запутавшемуся» в пьесах op. 3: «"Шутку" надо играть безумно легко, шаловливо и пикантно; вся пьеса должна пропорхнуть моментально. Тогда она хороша. "Марш" надо играть с ритмом и блеском... "Призрак" исполняется быстро, мрачно и туманно. Это какие-то неясные контуры фигур в темноте, только в середине какой-то ослепительный луч пронзает темноту, но затем все исчезает так же быстро и тревожно, как и появилось». После подобных ярко образных «назиданий», кажется, всякому захочется попробовать и получится...

     Другой пример  серьезнее. Зрелый Прокофьев, у которого  не вышел контакт с публикой  при исполнении Пятого концерта, обращается с доверием и надеждой к авторитету другого пианиста - Святослава Рихтера, тогда еще только восходящего к вершинам славы: «Может быть, молодой музыкант сыграет мой Пятый концерт, который провалился и не имеет нигде успеха?! Так, может быть, он сыграет и концерт понравится?!» Сколько здесь трезвой самокритичности к себе и благородного пиетета к возможному исполнителю-конкуренту! И это при том, что испокон веку авторское исполнение считается лучшим, единственным и неповторимым, высшим, так сказать, критерием.

     Место исполнительства  в многоцветной палитре прокофьевского  творчества наиболее убедительно  выразил известный пианист и  педагог Генрих Густавович Нейгауз: «Особенности Прокофьева-пианиста  настолько обусловлены особенностями  Прокофьева-композитора, что почти невозможно говорить о них вне связи с его фортепианным творчеством. Игру его характеризуют... мужественность, уверенность, несокрушимая воля, железный ритм, огромная сила звука... особенная "эпичность", тщательно избегающая всего слишком утонченного или интимного... Но при этом удивительное умение полностью донести до слушателя лирику... грусть, раздумье, какую-то особенную человеческую теплоту, чувство природы - все то, чем так богаты его произведения...»

     Ярко образная  манера игры, умение доносить свой замысел до слушателя вызывали у аудитории подчас ответную реакцию энтузиазма. А если слушатель был художником, то он мог откликнуться и своим творчеством. Так, известный график, друг Маяковского Александр Родченко оставил серию рисунков к циклу из двадцати фортепианных пьес «Мимолетности». А поэт К. Бальмонт, вдохновленный Третьим фортепианным концертом Прокофьева в авторском исполнении, написал стихотворение. Бальмонтовский сонет, отмеченный символистскими изысками, небезынтересен как попытка пересказать средствами поэзии услышанную музыку:

     Ликующий пожар  багряного цветка

     Клавиатуру  слов играет огоньками,

     Чтоб огненными  вдруг запрыгать языками.

     Расплавленной  руды взметенная река.

     Прокофьев! Музыка  и молодость в расцвете,

     В тебе востосковал  оркестр о звонком лете

     И в бубен  солнца бьет непобедимый скиф.

     Музыка Прокофьева  живет. И не одно поколение  пианистов воспитывается на ней, завоевывает вершины мастерства. Наследуются и его пианистические  традиции. Прославились как исполнители произведений Прокофьева Святослав Рихтер, Эмиль Гилельс, Николай Петров, Михаил Плетнев, совсем еще юный Женя Кисин. Мастер уходит, а его творения подвергаются усовершенствованию. Таков закон искусства.